Вы сейчас просматриваете Огонь венгерской рапсодии: János Balázs посвятил вечер в Карнеги-холле наследию György Cziffra

Огонь венгерской рапсодии: János Balázs посвятил вечер в Карнеги-холле наследию György Cziffra

16 ноября 2026 года венгерский пианист Янош Балаж (János Balázs) выступил в нью-йоркском Занкел-холле Карнеги-холла с программой в честь Дьёрдя Циффры (György Cziffra). Сочинения Ференца Листа (Franz Liszt) стали её смысловым центром: через рапсодии и транскрипцию музыкант обратился к наследию своего знаменитого соотечественника.

Балаж — венгерский пианист, воспитанник будапештской Академии музыки имени Листа и основатель фестиваля Циффры. Среди его конкурсных достижений — первые премии на состязаниях имени Листа и Циффры. В его игре заметное место занимает импровизация, которой он увлёкся ещё ребёнком, задолго до профессиональной сцены.

Нью-йоркское выступление продолжило знакомство местной публики с артистом: годом ранее он уже играл в Вайль-холле того же концертного комплекса. Теперь посвящение Циффре получило другую программу и другую сцену. Вечер объединил песенное начало, романтические характеры, национальные танцевальные интонации и масштабную фортепианную виртуозность.

Посвящение, выросшее из детского впечатления

Связь с Циффрой у Балажа личная. В беседе с New York Concert Review пианист рассказывал, что именно запись Венгерских рапсодий в исполнении мастера побудила его подойти к инструменту в раннем детстве. Одной из первых мелодий, которые он пытался подобрать, стала тема Второй рапсодии.

Эта запись попала в семью не случайно: дед Балажа, виолончелист, играл вместе с Циффрой в будапештском баре и получил её от него на память. Так знакомство будущего пианиста с листовской музыкой началось с семейной реликвии, хранившей след живого музыкального общения.

В том же интервью Балаж объяснял, насколько важна для него свобода внутри тщательно выученного сочинения. Исполнительское решение может меняться прямо на сцене, но такая спонтанность требует безусловного владения материалом. Этот взгляд помогает понять его интерес к репертуару, где певучесть постоянно соседствует с виртуозным риском.

От песни к рапсодии

Открывала вечер листовская транскрипция «Посвящения» Роберта Шумана (Robert Schumann), за которой последовал шумановский «Карнавал», op. 9. Уже само соседство этих произведений задавало два разных масштаба: отдельное лирическое высказывание и череда контрастных музыкальных персонажей. Лист и Шуман прозвучали в программе до рапсодий.

Первое отделение завершила «Испанская рапсодия» Листа. После антракта прозвучали Andante spianato и Большой блестящий полонез, op. 22, Фридерика Шопена (Fryderyk Chopin), затем Венгерская рапсодия № 12 Листа. Заключительным сочинением основной программы стал «Вальс» Мориса Равеля (Maurice Ravel), расширивший её романтические границы до музыки следующего столетия.

Рецензент New York Classical Review Рик Пердиан (Rick Perdian) выделил мощь левой руки Балажа и богатство низкого регистра. В его описании бас служил опорой мелодии и источником звуковых красок. Сквозь техническую мощь критик разглядел серьёзного, сосредоточенного музыканта, далёкого от внешнего позёрства.

Венгерский акцент и свобода звучания

Особенно близкой исполнителю, по оценке Пердиана, оказалась Двенадцатая венгерская рапсодия: здесь критик услышал больше непосредственности, прозрачную фактуру и тонкую лирику, переходящую в стремительное танцевальное движение. Для слушателя такое сочетание открывает в рапсодии пространство меняющихся интонаций и настроений и одновременно испытание техники.

В шопеновском сочинении рецензент отметил поэтическую сторону игры, а в «Вальсе» Равеля — атмосферность начала и разнообразие красок. Его наблюдения складываются в портрет пианиста, у которого выразительность возникает и в мягком звучании, и в постепенном раскрытии музыкального движения.

На бис Балаж исполнил Шестую венгерскую рапсодию Листа, вернув вечер к его главной линии. После Шумана, Шопена и Равеля венгерская музыка вновь оказалась в центре внимания. Посвящение Циффре завершилось там, где когда-то началось увлечение самого Балажа: в мире рапсодий, соединивших детское открытие и зрелое мастерство.